Главная Заповедь психолога

Это ЗАПОВЕДЬ для всех психологов и других работников помогающих профессий. Прочитать обязательно и немного подумать о прочитанном. Возможно психология откроется совершенно под другим углом. Автором этого рассказа является один из известных преподавателей психологического факультета СамГУ. Я назову его фамилию через некоторое время, после возможных комментариев читателей. Комментарии можно присылать на мою страничку в контакте или фейсбуке. Этот рассказ о людях - (психологах), которые решили про себя, что они безгрешны и могут объяснить все на Свете!  К.С. Лисецкий


ПРОИСШЕСТВИЕ


Рассказ


Даже в безнадежно глухом, навсегда провинциальном захолустье, где самым заметным событием серой, монотонной жизни, становится чья-то внезапная смерть, где отпечаток уныния находишь не только на фасадах жалких домишек, но и на выцветшем облике их обитателей, даже в таких, невозможных для какой-либо дерзости местах, встречаются порой натуры странные, поражающие всех своей инородностью. Вполне вероятно, что их неуместность бросается в глаза лишь в контрасте с общей снотворной безнадежностью. Так или иначе, но редкие экземпляры, появляющиеся временами на обширных землях за пределами избалованных столиц, есть факт установленный и неоспоримый.

 

I. Семену Верходумову Бог послал в жены бабу дородную, скучную и кругом лишенную талантов. В ней чувствовалась природная простота, которая, очевидно, была ею получена еще при рождении. Возвышенность мысли, равно как и изысканность манер, ни в малейшей степени ей не были свойственны, о чем она, впрочем, никогда не задумывалась и потому нисколько об этом не горевала. Простые потребности Елизаветы вполне находили удовлетворение в том узком мирке, который был ей хорошо знаком и понятен. Подчиняясь требованиям текущего дня, она, как и предписывает семейная роль, была поглощена житейской суматохой, детьми двух и четырех лет от роду, непрестанным, хотя и беззлобным, ворчанием и наставлениями по всякому поводу. Вовлеченная в круговерть нескончаемых дел по хозяйству, Елизавета редко вспоминала свое прошлое, не заглядывала далеко в будущее, предпочитая жить исключительно настоящим. Каждый новый день в ее жизни был похож на многие другие. Можно было бы посчитать, что в жизни Елизаветы не хватало специй, но ведь, в конце концов, у всех свои вкусы. Однообразие и привычный колорит были Елизавете по душе. Она находила в этом гарантию нерушимости всего жизненного уклада. Ей нравилось эта размеренность, которую она принимала в качестве естественного условия своего существования, нравилось ощущение твердой основы жизни, спокойное течение которой создавало иллюзию безвременья, нравилось чувствовать себя полезной, находя в этой полезности источник женской радости и силы. Крепкий дом, здоровые дети, какой ни есть, муж – что еще можно желать?! Откуда Елизавете было знать, что долгое затишье бывает перед бурей, бурей, сметающей бастион, который укреплялся день за днем долгие годы, который считался единственным и самым надежным прибежищем, который еще вчера казался таким нерушимым... Муж Елизаветы, Семен, давно привыкший к сложившемуся порядку вещей, в особенности, к регулярным, адресованным ему нравоучениям, с некоторых пор стал чувствовать беспокойство, удивившее его своей неопределенностью. С каждым днем это беспокойство усиливалось, перерастая в гнетущее состояние тревоги. Несовместимость этого нового переживания с привычной жизнью, давно налаженной, и потому притупляющей всякую чувствительность, настолько ясно осознавалось Семеном, что не могло не вызвать сначала едва заметные, а затем все более пугающие изменения. Со стороны эти изменения походили на тяжелый недуг. Взгляд его стал отрешенный, а временами, прямо таки диковатый. Семен не находил себе места, стал угрюмым и молчаливым. Даже отказывался от любимых пирогов с капустой. Забросив все дела по хозяйству, он также оставил вечернее чтение, чего не наблюдалось с ним даже в самую безрадостную пору, как, например, во время полученной минувшей осенью болезни. Справочники по географии и другие разные ученые книжки, повествующие о горных массивах, солнцестоянии, тропическом климате, перепадах температур, водяном смерче и других чудных природных явлениях, пылились в углу, сложенные ровными стопками. Семен перестал выписывать новые тома у столичных книготорговцев. Да что про тома говорить!.. Ровным счетом ко всему утратил интерес Верходумов. Даже родные детки-кровиночки не наполняли его сердце радостью. Взяв на руки и прижав крепко к груди своих ангелочков, Семен испытывал что-то вроде оторопи. Душу его словно судорогой сводило. Глаза лишь на мгновенье теплели, но затем снова замерзали в неподвижном, безжизненном взгляде. Елизавета же давно не слышала от Семена никаких слов, кроме «да» и «нет». Словом, настоящая беда поселилась в доме Семена Верходумова. В дни ненастья, особенно перед грозой, он, отворив настежь ставни, всматривался куда-то вдаль, где заканчивалось городское кладбище и открывалось взору лежащее в зловещей невозмутимости поле. Из окна оно виделось тяжелым, огромным, черным камнем, к которому невидимыми нитями был привязан небесный купол. И казалось, нет в мире ничего, что позволило бы сдвинуть этот камень с места, так как заключенная в нем сила многократно превосходит все силы, известные в природе. Глядя часами в пространство, Семен как будто старался увидеть нечто настолько важное, что сказать об этом вслух было бы равносильно смеху на похоронах. Бывало, молчит целый день, сидя перед открытым окном, глаза выставит на улицу, все ждет чего-то... Потом ляжет, полежит недолго и снова – к окну. Что пытался увидеть Семен в открытом поле – оставалось загадкой. Нарастающая сила происходящей метаморфозы стала пугать Елизавету. Первоначальное раздражение ее перешло в устойчивый страх: «Пропадает мужик. Сглазили, не иначе». Испытав все возможные способы избавления от нежданного проклятья, начиная с горьких травяных настоев, заканчивая средствами секретными, доступными лишь бабе с телесной выгодой, жена вдруг вспомнила о Любодееве. – Иди к Любодееву, Сенечка. Может быть, он тебе разум вернет. Последнее упование на него. Зачем ты мне такой нужен? Я как вдова при живом муже. Иди, голубчик. Совсем измучил ты меня, силы нет. Иди. К удивлению не только вконец отчаявшейся жены, но и к немалому удивлению самого Семена Верходумова, сказанные слова возымели действие. 3 Семен вскочил с табурета, закрыл окно и решительным шагом направился к платяному шкафу. Достав оттуда свой новый костюм, он быстро переоделся и, ничего не говоря, твердой поступью поспешил к двери. Остановившись, Семен развернулся к Елизавете. – Правильно. Правильно говоришь, Лиза. Любодеев поймет и все разъяснит. Как я раньше о нем не подумал? – сказал Семен, открывая скрипучую дверь. – Что поймет-то? – бросила в спину жена, нервно теребя свисающий с плеч платок, – Что, разъяснит-то, дуралей? Вопрос ее повис в воздухе, словно облако в безветренный день. Семен уже захлопнул дверь и, переполненный ожиданием предстоящей встречи, устремился к Любодееву.

 

II. Об Иннокентии Павловиче Любодееве знали в городе многие. Он имел репутацию человека, знающего толк в жизни. «Любодеев – голова!» - говорили о нем даже повидавшие виды старцы. Потому к нему и шли люди самого разного нравственного сорта, ума и гардероба. Дело, которым время от времени занимался Любодеев, не приносило заметных доходов, хотя уверенно судить об этом было бы весьма затруднительно. Точно известно лишь то, что Иннокентий Павлович деньги любил и всегда охотно принимал благодарность. – Счастье за деньги не купить, но деньги облегчают несчастье, – как-то заметил в разговоре Любодеев, следуя своей афористичной манере выражаться. «Нет ничего на свете более реального, чем деньги. Именно они поддерживают осанку и дают опору под ногами. Если бы у человека были крылья, то он бы летал в небе как жаворонок, но так уж случилось: крыльев у него нет. Зато есть ноги, потому и должен человек крепко стоять на земле, не дурманя себя бесплотным идеализмом». Иннокентий Павлович думал подобным образом каждый раз, когда машинально завязавшийся на улице разговор, первоначально походивший на пустую болтовню, неожиданным 4 образом подводил к хронически-болезненным вопросам: о нравственном долге, служении высоким идеалам или иллюзорности самой жизни. Любодеев предпочитал избегать обсуждения этих, как он выражался, «призрачных тем», считая, что «всякая там личная философия» это собственная, приватная территория человека, обозревать которую кому бы то ни было вовсе не обязательно, как и иметь, впрочем, не следует. К тому же с годами, самым что ни на есть опытным путем, он вывел правило, гласившее, что подобного рода разговоры скверно сказываются не только на физиологической активности, но и самым угнетающим образом действуют на базовое стремление человека к жизни. – Философия это вам не котлета. Сыт ею не будешь, - отстраненно замечал Любодеев, остужая пыл собеседника. Между тем, надо засвидетельствовать со всей определенностью: Иннокентий Павлович никогда и никого не игнорировал, не забывая в процессе даже навязанной ему беседы имитировать короткую дистанцию, а часто и солидарное понимание предмета. Было, пожалуй, затруднительно найти человека, который, имея, пусть даже самое шапочное знакомство с Иннокентием Павловичем, высказался бы о нем неодобрительно. Напротив, большинство отзывались о Любодееве не скрывая своей симпатии и почтения. В глазах всякого, кто держится общественной середины, занятие этого уважаемого жителя города считалось весьма достойным, если не сказать, благородным. Да, пожалуй, именно так: считалось благородным. Вместе с тем он всегда пытался преодолеть некоторую детскую неловкость, которая хотя и маскировалась сдержанной улыбкой, но невольно проступала сквозь некоторую наигранность поведения. Вероятно, Любодеев относился к своему занятию как к любимому увлечению. Что ж... В том нет греха. Пусть даже увлечение. В жизни каждому даровано какое-то увлечение. Тривиальный факт, о котором и упоминать, возможно, не стоило бы, если бы не одно обстоятельство: дело, к которому, надо сказать, Иннокентий Павлович относился серьезно, было не очень 5 распространенным, если не сказать более, – уникальным предприятием. Иннокентий Павлович Любодеев раздавал советы. По слухам, советы Любодеева обладали поистине целебной силой. Как было сказано, обращался к нему всякий, кто имел в том нужду. Больше всего, конечно, приходили бабы, не зная, как дальше жить с мужем-пьяницей или тираном. Но, бывало, захаживали и разорившиеся мужики, и легкомысленные девицы с разбитыми сердцами... Совсем недавно приходил за советом больной старик с претензией к своим детям, которые окончательно забыли о нем, уехав искать лучшей жизни где-то в иноземных краях. Старик не желал умирать в обиде, вот и пришел к Иннокентию Павловичу за советом: «Как очистить душу от назойливых чувств?» Любодеев любил и умел давать советы. Однако скептики, племя которых, к сожалению, неистребимо, заявляли, что это не что иное, как настоящее мошенничество и подлая профанация. Ну, что это за дело такое раздавать советы, не стыдясь получать за это деньги... Хочешь дать совет – дай. Только деньги-то брать за что? – Стоит ли обращать внимание на мнение скептиков... Тем более, скепсис заразен и исключительно пагубно влияет на аппетит. Так мог бы рассуждать Любодеев, если бы знал мнение этих самых скептиков. Все, что пагубно влияет на жизненные функции, по мнению Иннокентия Павловича, необходимо всячески и незамедлительно искоренять. Любодеев даже создал своеобразный свод правил, которые аккуратно записывал в отдельную разлинованную тетрадь. На обложке тетради было написано: «Правила правильной жизни». Таких правил, с учетом последней записи, было двенадцать. Среди них были, например, такие: «Не мечтай. (Жизнь в иллюзиях превращается в иллюзорную жизнь. Мечтать – удел лентяев.)», «Знай свои ограничения. (Ты ни в чем не лучший.)», «Будь вежлив. (Вежливость – плата за безопасность.)», «Не сомневайся. (Сомнение подобно простуде. Избегай сквозняков!)». «Верь только своим глазам. (Нет того, что ты не видишь»). 6 После каждого правила, Иннокентий Павлович приводил иллюстрирующие примеры из своей практики с указанием даты и имени человека, приходившего за советом, а также с описанием всех существенных обстоятельств дела. Да, что там говорить, «голова» – он и есть «голова»... Народ лишнего не скажет.


III. – Я пришел за советом... Семен устремил неподвижный и, может, потому казавшийся особенно пронзительным, взгляд на тонкие и влажные губы Любодеева – точь-в-точь спаренные мальки, выброшенные на берег. Как это и бывает, внезапно возникла и уже через секунду бесследно исчезла странная мысль: «Разве он может понять причины, по которым люди ищут у него неслучайного счастья, когда даже губы его однажды случайно найдя друг друга, страдают от необходимости быть всегда вместе?» – Помогите мне... Думаю, теперь только вы сможете мне помочь. Я слышал, вы многим помогли. Да и жена сказала: «Иди к Любодееву. Он – твоя последняя надежда». «Зачем это я про жену?» – с досадой подумал Семен. Он опустил глаза и закрыл ладонями бледное лицо, которое выражало подлинное страдание. Страдание не грубое, которое можно найти в убогих лачугах бедняков. Не кричащее, что заявляет себя в крике, сошедшей с ума матери, только что узнавшей о смерти своей малютки... Нет. Выражение этого страдания было сродни произведению искусства. Возможно, оно было даже чересчур красивым, если красота бывает чересчур. Это было самым подлинным выражением из всех, которые знает человеческое лицо. Страдание не обманывает никогда, ведь его источником является одиночество, а одиночеству чужд самообман. Иннокентий Павлович это понимал. Понимал он это также хорошо, как и то, что каждый раз при встрече с горем и изломанной судьбой, он не имеет пока той необходимой уверенности, той самой твердой опоры, которую так ценил. Правила, конечно, работали, но работали не всегда. 7 Требуется еще время для того, чтобы сделать их действие универсальным. Как бы то ни было, нужно сначала внимательно выслушать. – Я вас слушаю, рассказывайте. Что вас так беспокоит? Семен молчал. – Так что же вас тревожит, друг мой? – Любодеев повторил вопрос, ожидая, что Семен откроет лицо. Но Семен, будто ничего и не хотел слышать. Диковинная, какая-то нездешняя страстность, граничащая с самоотречением, вдруг сменилась покорностью, приговоренного к своему страданию существа. Было ли такое поведение Семена проявлением болезни – душевное помешательство Любодеев предпочитал здоровой, но надломленной личности по причине, как ему казалось, более легкого нахождения решения («В лечебницу!») – или же это случай сложный, требующий нестандартного применения выработанных правил, – это еще предстояло выяснить. – Молчать будем?.. Если я правильно понимаю, вы, друг мой, пришли за советом? – спросил Любодеев. Семен поднял голову. Соединил пальцы рук в замке. И начал говорить – осторожно, медленно, словно оценивая послевкусие каждого слова. – Меня зовут Семен. Семен Верходумов. До последнего времени я был увлечен изучением... Семен на секунду замешкался. – Ветров... Читал все об этом, сопоставлял, пытался анализировать... Бризы, ураганы, горно-долинные ветра... Ну, и всякое такое... Больше меня интересовали муссоны. Муссоны меня восхищают. Океанические ветра не могут не вызывать восхищения. Я бы даже сказал, уважения. Восхищаться ветром легко. Но мало кто знает, что ветер, прежде всего, хочет, чтобы его понимали. Брови на лице Иннокентия Павловича внезапно пришли в синхронное движение. – Да, да, понимали... – продолжил Семен. 8 Было видно, что он справился с первоначальным волнением, о котором напоминала лишь нарочито размеренная речь. – Вам может показаться, что я сумасшедший... Но это для меня не важно... Просто послушайте меня. Я пришел к тому, что это заблуждение... Семен вдруг запнулся и замолчал. – Что именно вы находите заблуждением, друг мой? - поспешил уточнить Любодеев. Не обращая внимания на несколько иронический тон заданного вопроса, Семен продолжил: – Наука не всесильна. Я бы хотел, но не могу больше верить в ее силу. Это заблуждение, что она нам даст ответы на все вопросы. Она не в состоянии понять больше того, что мы способны видеть. Раньше люди умели видеть то, что производит само видимое. Понимаете меня? Видеть невидимое. – выпалил Семен, удивившись той легкости, с которой были сказаны последние слова. – Нет, нет, я неверно выразился... Об этом трудно сказать точно. Даже язык сопротивляется. Может в нём-то все и дело. В языке... Хотя и в этом я не уверен. Я ни в чем не уверен. Я не уверен даже в правильности своих сомнениях. Ну вот, я опять путаюсь... Так и знал, что не смогу объяснить. Семен вздохнул и тотчас торопливо выдохнул. Набрав столько воздуха, сколько позволяли легкие, он, как перед решающим погружением в необозримые глубины, сжал все свои внутренние пружины и уверенно произнес: – Я пришел к вам для того, чтобы вы помогли мне увидеть ветер. Да, да, не удивляйтесь... Именно так: увидеть ветер. У вас ведь есть любые советы? – Что? Вы хотите, чтобы я помог вам увидеть ветер? Вы меня, верно, разыгрываете? – не скрывая раздражения, спросил Любодеев. – Вы не ослышались. За этим я и пришел, – ответил Семен. Любодеев, глядя на Семена, пытался понять, о чем же на самом деле думает этот странный молодой человек: о том, что говорит или о том, что в данный момент думает о нем Иннокентий Павлович. 9 – Зачем, позвольте спросить. Зачем вам это надо? И что это значит – увидеть ветер? Разговор все больше походил на игру с неясными правилами. – Я хочу увидеть сам ветер. Сам ветер, понимаете? – с мольбой в голосе ответил Семен и затем сразу продолжил: – Мы пока не научились его видеть. Мы судим о нем, наблюдая, так сказать, лишь следы его присутствия. Незримого присутствия. Мы видим листья, сорванные ветром... Видим мусор, который он приносит с городской свалки... Видим волны и облака, которые гонит ветер... Видим оборванные провода... Но мы не видим сам ветер, понимаете? Мы знаем только, что он есть. Не более того. И ученые, – я это ясно осознал, – не понимают ветер. Но он этого не прощает. Я читал про ураган в Бангладеш. Двести пятьдесят тысяч смертей! Двести пятьдесят тысяч! Вы только представьте! Или же вы полагаете, что ветер – это слепая и непредсказуемая стихия, – вовсе не ожидая ответа, спросил Семен. – В общем-то, извините меня за откровенность, мне всё равно, что вы об этом подумаете. Мне нужен ваш совет. Как вернуть веру в возможность видеть ветер? Для меня ветер, если угодно, мой маленький Бог. Вы меня понимаете? За все годы Любодеев не смог бы припомнить более необычного случая. Он явно не находил, что ответить. – Да, но... Все же меня смущает ваша порывистость, друг мой. Я вам так скажу. Все это какие-то фантазмы, извините. У вас, вероятно, сильно развито воображение. Живут люди, никакого ветра не видят, и видеть не желают. И живут себе прекрасно. Может, вы выдумали себе этот ветер? Выдумали, чтобы не замечать реальную, настоящую жизнь, в которой, похоже, вам не совсем уютно. Что вы об этом скажете? – Похоже, вы не поняли меня. Я же вам говорю, мне не уютно, потому что я не могу ответить на этот главный для себя вопрос, а вовсе не наоборот. И что, в конце концов, есть настоящая жизнь? Может, вы знаете, черт возьми? – парировал Семен, саркастически улыбнувшись. 10 – Хорошо, друг мой, успокойтесь. Не стоит так горячиться, тем более из-за какого-то там ветра. Поберегите себя. Можно я задам вам вопрос? Давайте немного пофантазируем. Вы, я вижу, любите фантазировать. Если бы вам осталось жить, допустим, несколько часов, на что бы вы потратили оставшееся время? – Я бы ел пироги с капустой и читал свои любимые книги. Думаю, и вы бы поступили примерно также, – ответил Семен, все больше возбуждаясь. – Так почему бы, друг мой, вам не заняться тем, что приносит удовольствие? Ешьте свои пироги с капустой, читайте свои книжки, жену любите, растите детей. Нормальная жизнь из этого и состоит. – подытожил Иннокентий Павлович. Семен, обычно выдерживающий паузу, прежде чем сказать что-либо в ответ, на этот раз не задумываясь, ответил: – Но ведь я не собираюсь умирать. – Ну, ладно, друг мой. Я чувствую, вы – особый случай. Но, ведь вы пришли за советом. И я дам вам совет. Но, учитывая необычный характер вашей, так сказать, головоломки, вам это будет дорого стоить. Согласны? – спросил Любодеев. Семен подумал, что было бы глупо уйти, не получив совета, ведь он за тем и пришел. Вспомнив свои слова о последней надежде, он уверенно произнес: – Да. – Тогда слушайте меня, друг мой, и не перебивайте. Когда я закончу, прошу вас удалиться, поскольку больше я вам все равно ничего не скажу. И спорить с вами мне тоже ни к чему. Я себе уже все давно доказал. К тому же наступило время ужина... Может, мысль о кулебяке и осетрине на ужин, может ощущение исчерпанности разговора, – трудно сказать, но что-то придало Иннокентию Павловичу исключительную уверенность в себе и непреодолимое желание скорейшим образом закончить беседу. 11 – Я так вам, молодой человек, скажу. Книг ученых про муссоны и Бангладеш я не читал, да и читать, признаюсь, не желаю. Ни к чему нам это. Муссон не котлета. Сыт им не будешь. Я так вам скажу, дорогой друг, это все новомодный идеализм. Отсюда ваш ветер дует. Эпидемия прямо таки. Эпидемия пустословия. Сколько говорунов последнее время развелось! Болтают и болтают. Про свободу всякую, любовь твердят, а делать ничего не хотят. Потому и дичает все. И дома ветшают, и земля стонет, и провода рвутся от этого, а не от ветра вашего. А им бы, говорунам этим, все бы облака разукрашивать... Свобода эта их – одно безобразие и хаос. Все будет в негодность приходить, а они будут о свободе петь. Тьфу. Переведя дух, Любодеев продолжил. – Вот еще про любовь горазды порассуждать. А я так, друг мой, скажу... Вот, есть у тебя, например, жена... Щи она тебе наваристые приготовит, пироги там, с капустой, жареных карасей, штоф водки на стол поставит... Чистое бельишко застелет. Все, чтобы тебе хорошо было. Вот она любовь и есть. И нет никакой другой. И не найдешь, хоть весь белый свет обойди. Все здесь, друг мой... на земле ищи. Все, что нужно тебе, все здесь есть. Так что, слушай мой вердикт: нет никакого ветра. В голове твоей, друг мой, ветер. Ты верь только своим глазам. Нет того, что ты не видишь. Вот тебе мой совет. А как ты поймешь его, судить не берусь. Все. Давай, иди к жене.


IV. Семен бесцельно бродил до раннего утра по безлюдному и потому особенно чужеродному городу. Ему больше ни о чем не думалось и ничего не хотелось. В душе его было легко, пусто и светло, будто все, что в ней ранее находилось, было тяжелым, большим и темным. Вернувшись к себе, Семен не спеша стал осматривать внутренности дома, того самого дома, в котором жили когда-то его родители, в котором родился и вырос он сам... В этом доме гуляли свадьбу, в этом доме родились и росли дети... Он внимательно разглядывал хорошо знакомые вещи, будто видел их 12 впервые, разглядывал так, как если бы хотел навсегда запомнить их такими, какими они виделись ему сейчас. Семен бесшумно зашел в комнату, где спали дети. Прижавшись к матери, два беззащитных создания мирно сопели. На другой кровати было заправлено чистое, накрахмаленное белье. В комнате было чисто и убрано. Все было наполнено покоем, лишь стрекотание сверчка нарушало царящую тишину. Семен зашел в столовую и, бросив взгляд на пожелтевшие семейные фотографии, висевшие на стене, сел за стол, на котором в лучах, льющегося из окна, чистого, утреннего света светился штоф водки. Рядом стояла тарелка давно остывших щей, лежали пироги с капустой... Жареный карась устремил на Семена свой бессмысленный взор. Верходумов подошел к сложенным в углу комнаты книгам. Взяв верхнюю в стопке, он сначала полистал страницы, а затем, бережно дотронувшись ладонью до тесненной обложки, нежно погладил ее, как гладят по головке маленького ребенка. Затем отложил ее в сторону, взял следующую книгу, повторив всю последовательность действий, которые со стороны могли напоминать своеобразный ритуал. Прижав к груди последнюю книгу, Семен сел на стул, и какое-то время неподвижно сидел, напряженно думая о чем-то. Встав, он быстро собрал все книги и отнес их во внутренний двор. Через несколько минут из окна дома можно было видеть разгорающееся пламя. Оно походило на демонический танец, а языки пламени напоминали кривляние умалишённых. Подувший ветер разносил по двору черный пепел, который, кружась в воздухе, вскоре все равно опускался на землю. К вечеру наступившего дня все обсуждали свежую новость: Семен Верходумов повесился в собственном доме. Судачили разное. Были и те, кто по недомыслию винил Иннокентия Павловича Любодеева. Похоронили Семена за оградой городского кладбища, там, где начинается поле. Поле, в котором гуляет ветер.

Наш адрес:
Телефоны:
г. Самара, Ерошевского, 49.8 927 7299929, 8 961 3810111

Яндекс.Метрика